Заметки на полях истории

Сразу должен сказать, что я – марксист. Но я вовсе не соединяю себя со всем, что бытует в нашей стране под этим названием: тут и добросовестное марксоведение, и апологетика текущего дня (во всех наших прошедших современностях). Но диалектический материализм как наука – вот к какому марксизму принадлежать считаю за честь. И отражена эта наука не в учебниках, где путаница и бездарные толкования уживаются с правильно понятым и добросовестно пересказанным, а непосредственно в наследии классиков, где если и ошибки – то марксистские ошибки, которые и заметить и выправить история помогает.

И ещё должен сказать: марксизм – это наука, как, к примеру, физика. Дизельный двигатель работает по законам физики, но изобрел-то его всё-таки Дизель, а не физика, не Ньютон и не Эйнштейн. А сколько было неудачных попыток у того же Дизеля, и у других несостоявшихся изобретателей? – я думаю, физика тут неповинна. Наука постигает, а делают люди. Да ни одна наука и не строит иллюзий, что всё ей постигнуто и превзойдено. Но и без знаний того, что освоено уже, далеко не уйдёшь. Сейчас время массовых реабилитаций, восстанавливаются многие исчезнувшие имена, литература наша получила большое пополнение из прошлого. Безвинные жертвы тридцатых, сороковых, начала пятидесятых… Может, и до моего времени когда-нибудь очередь дойдёт. Но есть одна жертва и нынешних дней, за которую искренне ходатайствую. Жертва эта – история.

Жертвы безвинные… Да не реабилитация им – им забота наша нужна. Живым забота, мёртвым – память. Что же мы их реабилитируем, если не мы их обвиняли, не мы им судьбу определяли? Или мы? Государство что ли? А то же ли у нас сейчас государство? Как-то не приходило в голову советскому правительству реабилитировать политкаторжан, царскими судами осуждённых.

А всё это потому, что вонзаемся мы в историю со своими эмоциями. Мы действовать там хотим, в прошлом. Всех поделить на друзей и врагов, шашкой помахать. Хотим свой порядок навести, нынешние наши представления внедрить.

Не выйдет. Нет у времени дороги вспять. Даже во вчерашнем дне ничего уже не исправить, что уж о десятилетиях… Но нет нам удержу; если уж не можем в сами факты истории вклиниться, то хотя бы в описание, со всеми своими чувствами. Этих подлецами назовём, тех героями…

Вот и я становлюсь совсем уж неприемлемым. Не могу я относиться к истории с эмоциями: может марксизм не позволяет, может – здравый смысл. Только так я рассуждаю: если вчерашний день я прожил неудачно, то сегодня я должен трезво все свои поступки перебрать и ошибку найти. И если я себя же за вчерашнюю дурость обругаю – с эмоциями, конечно, – то эмоции эти не на вчерашний день обращены, а на нынешний и завтрашний, чтобы мне той ошибки не повторять. Эмоции нужны в сегодняшнем мире, они поступки определяют, а в прошлое их заталкивать совсем бесполезно.

И не только бесполезно, но и вредно. Когда гнев – может, и праведный гнев – застилает глаза, видится всё односторонне, разбираться некогда. А ведь история нам дана во всей полноте, как хороший учебник. Но это для внимательных глаз учебник, для неослеплённых. И не бежит она никуда, не скачет, чтобы под уздцы её хватать вгорячах, а вполне допускает спокойное и всестороннее к себе отношение.

Нам ведь не историю исправлять надо. А надо нам сегодня что-то делать, возводить, конструировать, чтобы мы на этом могли в завтра двинуться и опять во вчерашнее не попасть. Вот я и приглашаю: давайте реабилитируем историю.

У истории есть одно неоспоримое достоинство: она была. Это многого стоит. Она была – и значит всё в ней соответствует требованиям природы, законам общественного развития. Нет, я не утверждаю, что мы имеем дело с единственным возможным вариантом, но когда мы говорим: а вот если бы… то далее мы строим картину никак не проверенную и непроверяемую, а потому, может быть, и совсем невозможную. Как мы можем всё учесть, если многих законов не знаем? А история – была, собой доказала, что она – возможна, и теперь бери её и рассматривай, изучай таинственную грань между возможным и невозможным.

2

Чем спокойнее смотришь на историю, тем больше возникает всяких “почему”. Только в великом самоослеплении можно удовлетвориться ответом: “потому что Октябрь – насилие над естественным ходом событий” или “потому что Сталин – злодей (а то ещё и параноик)”. Ответы популярны, но это лишь способ спрятаться от нынешних проблем, отгородиться от них ширмочкой. За этими “потому” свои “почему”: почему всё же Октябрь произошёл, почему злодей оказался во главе государства…. Да и других “почему” немало.

Мы семьдесят лет своей истории оплачивали высокой ценой, большими потерями, потому что шли в неизведанное, по неторному пути. И перечеркивая всё прошлое одной фразой, одним категорическим “потому что”, мы не деньги по ветру пускаем, мы жизни человеческие развеиваем. Все они полегли, чтобы мы умнее стали, знания они нам несут и крупицами и глыбами, что же мы их в Сизифов превращаем? Ведь на их опыте не поймём – самим снова ту же цену платить придётся.

Статья необъятного объять не может. Все “почему” здесь и не упомянешь даже. Но хоть о главных-то давайте подумаем. Конечно, и у ответов тоже ещё будут свои “почему”, но здесь, если мысль подтолкнуть, расшевелить, до корней можно докопаться. В истории, в истории все ответы, учись только….

Февраль дал России демократию, какой свет не видывал. А Октябрь её отнял. Ленин и большевики виноваты в том, что Россия отклонилась от линии естественного исторического развития и пошла в тупик.

Приблизительно так формулируют свои взгляды те, кто возводит причины нашего нынешнего кризиса к 1917 году.

Закон неравномерности исторического развития, в силу которого отдельные этносы, нации и государства делают рывок в своём развитии, опережая соседей, давно известен историкам. Но механизм действия этого закона изучен пока недостаточно. Мне кажется, что именно наша революция проясняет многие скрытые пружины этого закона, а, может быть, и даст ключ к его пониманию.

Россия к 1917 году была ещё вполне феодальной страной, самодержавие опиралось непосредственно на класс помещиков-землевладельцев. Но одновременно в России уже более полувека – со времён реформы 1861 года – развивалось капиталистическое производство, а это значит сформировались достаточно зрелые классы – буржуазия и пролетариат. При наличии столь развитых капиталистических производственных отношений в других европейских странах политическое господство давно уже принадлежало буржуазии, и только в России, да ещё в Германии феодалы сохраняли своё положение. В этих условиях противоречия капиталистического производства представляли собой пружину, сжатую двойным прессом. Вот она-то и выстрелила, распрямляясь.

Это – взгляд по-крупному, почти в символах. Наша собственная история позволяет увидеть действие в подробностях, устроить разбор по деталям. Но прежде – сухая теория: я должен показать, на что я опираюсь.

 

ПРИРОДА КЛАССОВ В ОБЩЕСТВЕ.

Все производительные силы общества поделены между большими группами людей, являются их собственностью. В состав производительных сил входят:

– земля (как совокупность условий производства и как совокупный предмет труда),

– средства производства (прошлый овеществлённый труд),

– рабочая сила.

В зависимости от того, каким видом производительных сил владеют люди, они и относятся к тому или иному классу.

Хотя весь общественный продукт создается рабочей силой, участвуя своей cобственностью в общественном производстве, классы приобретают возможность получать некоторую долю общественного продукта. Способы её присвоения однородны внутри классов и различны для различных классов.

Вопрос о том, какова эта доля, ничем извне не предрешен. Поэтому классы ведут между собой постоянную борьбу за увеличение своей доли.

Основным средством этой борьбы является угроза изъятия своей собственности из производственного процесса, что, хотя и наносит ущерб всему общественному производству в целом, в определенные моменты может быть направлено против одного класса, вынуждая его идти на уступки в распределении общественного продукта.

В процессе неуклонного развития производительных сил в общественном производстве изменяется роль отдельных видов производительных сил и, соответственно, возможность маневрирования ими в борьбе классов.

Господствующее положение и вместе с ним возможность присвоения львиной доли продукта приобретает тот класс, чья собственность выше организована на данном этапе. Историческая последовательность такова: рабочая сила (рабовладельчество) – земля (феодализм) – средства производства (капитализм). Будущее человечества связано с ростом организованности рабочего класса (вновь рабочая сила).

Люди, не владеющие никакими производительными силами (интеллигенция, армия и т. п.), не имеют никакой возможности непосредственно присваивать общественный продукт. Они вынуждены служить какому-либо классу, который обеспечивает их существование из своей доли общественного продукта. Как правило они служат именно господствующему классу (ибо он располагает избытком продукта), что способствует усилению и продлению его господства. В целом эту группу людей, не владеющих никакими производительными силами, можно рассматривать как особый, нулевой класс, помня, однако, что непосредственным участником борьбы классов он быть не может, может только поддерживать какой-либо из борющихся классов.

 

Теперь вернёмся в Россию, в 1917 год. Февральская революция под напором мощнейших петроградских забастовок произошла. Революция?

Революции не происходят в правительствах, в верхах происходят перевороты, а революции происходят в массах. Мы можем называть переворот революцией только тогда, когда он отражает коренную ломку экономических отношений во всём обществе.

Что изменилось в обществе, в экономической системе после февраля? Ничего. Не изменились отношения крестьян и помещиков, предпринимателей и рабочих, и даже помещиков и предпринимателей. Всё осталось на своих местах.

Демократия! Широчайшая свобода слова, свобода печати, свобода митингов, собраний, демонстраций…

Что это означает? Это означает, что господствующий класс – феодальный – не видит далее ориентиров, ему нужна подсказка, он пускает общество в широкий поиск. Может быть, в этом бурлящем растворе и появится кристалл, за который можно ухватиться как за путеводную звезду?

Не появится.

Но всё же – надежда. Другой всё равно нет.

Разве не по тем же причинам вырвались к нам идеи перестройки, идеи демократии и гласности после 1985 года? Что на уме у современных власть имущих? Да то же самое. Да, Горбачев мешает жить спокойно, как жили при Брежневе. Но приходится с этим мириться. От Горбачева можно освободиться, но что делать с экономикой? Ведь – тупик. Народ нервничает. Возьми, попробуй, власть – по-старому, по-брежневски, не решая хозяйственных проблем – так ведь обозлённые массы взорвутся, в конце концов, и сметут… Нет, уж лучше пусть Горбачев, пусть ищет, пусть беспокоит, раз без этого нельзя. Да, его движения болезненно задевают многих. Но только конкретных лиц, не систему же! Главное – вцепиться, поднапрячься, удержаться в недрах системы. А потом? А потом найдёт Горбачев экономические решения, наметится рост благосостояния – вот тут мы и выйдем на свет, и система своё слово скажет! И снова начнётся спокойная жизнь.

Как? Может, и вправду появится такой вариант?

Не появится!

Потому что единственной преградой на пути к новым отношениям и служит отжившая система, ну и те, кто её старательно оберегает.

Вот и тогда, в 1917-м, господствующий феодальный класс дозволил поиск и прессе, и всем составам Временного правительства. И выжидал.

А что же в обществе происходило?

А в обществе ещё должна была созреть сила, готовая принять господство из рук дряхлеющего помещичьего класса. Та сила, которая решительно перестроила бы, перекроила сложившиеся в обществе отношения собственности.

В соседних странах такой силой была буржуазия. Молодая, малочисленная, но ведущая в бой и своих рабочих, и рвущееся из тисков помещичьего произвола крестьянство.

Но в России всё было не так, как у людей. Буржуазия в России исхитрилась сформироваться, не вступая в решающий конфликт с самодержавием. Сформироваться и породить достаточно мощный рабочий класс. Породить рабочий класс и обострить с ним отношения до предела. И эта особенность имела далеко идущие последствия.

Февраль произошёл не усилиями буржуазии и крестьянства, а под напором двухсоттысячных забастовок рабочих Петрограда. Могла ли воспользоваться этим буржуазия? И как бы это выразилось?

Для этого буржуазия должна была поднять крестьян на захват помещичьих земель – осуществить смену феодальных земельных отношений на капиталистические. И ещё – утвердить свою власть с опорой на рабочих.

Но вот второе-то никак не получалось. Буржуазия уклонилась от борьбы против помещичества, стала искать с ним соглашений, предпочитая остаться под покровительством его привычной мощи. А значит и отказалась выступить организатором крестьянского движения. Боялась, и не без оснований, буржуазия своих рабочих.

Куда вела такая политическая линия? А вела она только к установлению феодальной диктатуры. Самодержавие или Корнилов – дело не в форме. Ничего бы от этого не изменилось, всё затянулось бы ещё на несколько лет.

Вот в чём закон неравномерности развития проявился вполне конкретно. Упустив где-то в XIX веке свой момент одолеть самодержавие, буржуазия сделала социалистическую революцию в России неизбежной.

Конечно, в том, что она произошла именно в 1917-ом году – это ленинские усилия. Нужно было понять ситуацию, большевикам пришлось взять на себя организацию крестьянской стихии. Без Ленина не было бы Октября в семнадцатом году.

Но не в этот раз – так через десяток лет на следующем витке – социалистическая революция уже была неизбежной. До очередного кризиса у феодалов не было причин расставаться со своими привилегиями, а это только способствовало развитию противоречий между предпринимателями и рабочими. И при следующем кризисе буржуазия также не ринулась бы в бой, а пряталась бы от своих рабочих под помещичье крылышко. Не дала история пережить России свой чисто капиталистический этап, заменив его этапом помещичье-капиталистическим, феодально-буржуазным. Не знаю, уж в чём тут дело, может – просто в огромности России, в многочисленности её населения, не позволяющей связать всё воедино без лишней иерархической ступеньки. Или, по крайней мере, в неготовности буржуазии взяться за гигантскую государственную работу в то время, когда могла история дать ей этот шанс. Но шанса этого уже не вернуть.

3.

От гражданской войны – какой нам урок? Гражданская – как гражданская: отец против сына, брат против брата. Осудители Павлика Морозова не столько интересуются идеей, которая его вела, сколько возмущаются, что она была выше родственных чувств. Так вот, что я хотел заметить: родственные отношения как движущий фактор – это тоже всего лишь идея, и превалирует она над другими только в ситуации родовой кровной мести – а это такой завиток истории, который в стороне от главных путей, который большинству народов и проходить не пришлось. В гражданскую властвовали другие идеи. Для читателей, отрицающих гражданскую войну по гуманистическим соображениям, скажу: да, конечно, войны могло не быть, если бы одна из сторон уступила и перешла на сторону другой. Но какая сторона должна была уступить – не скажу. И ещё встречается аргумент: “В Красную Армию крестьян загоняли силой”. Да ведь и в Белую – тоже. Но где, в конце концов, оказывался человек с винтовкой – это всё же отражение его убеждений, его согласий и несогласий. И если какая-то сторона победила, значит или численность её была больше, или сторонники её были надёжнее по спаянности и стойкости.

Теперь – экономическая сторона дела. “Военный коммунизм”, при котором у крестьянина забирали всё, кроме самого минимума – это никакой не коммунизм, это – воскрешение раннефеодальных отношений, когда феодализм имел ещё сословные формы. Но война – вообще феодальное явление, у войны никаких иных основ нет, и существуют войны до тех пор, пока общество не освободит окончательно свои отношения от феодальных составляющих. То есть “военный коммунизм” – это не забегание вперёд, а опрощение отношений, отступление назад на несколько тысячелетий. А кончилась война – и понадобилось строить экономическую жизнь, соответствующую требованиям времени. А как?

Тех, кто с непонятной мне надеждой хватается за приведённую Борисом Бажановым, может быть, ленинскую фразу о пересмотре “всех наших взглядов на социализм”, хотел бы предупредить: нет в ней ничего опровергающего, а откровение может в ней и скрыто, но это не для нас откровение. Есть у Ленина одна небольшая статья, не статья даже, а полустатья, опубликованная задолго до НЭПа, в 1919 году: “Экономика и политика в эпоху диктатуры пролетариата”. Вспоминать сейчас её не любят, видимо, из-за “диктатуры пролетариата”. Так вот в ней говорится: “Теоретически не подлежит сомнению, что между капитализмом и коммунизмом лежит известный переходный период. Он не может не соединять в себе черты или свойства обоих этих укладов общественного хозяйства”.

Я не в качестве теоретического аргумента эту выдержку привожу, она другое доказывает: что абстрактная ясность по этому вопросу у Ленина была уже тогда, да и ранее тоже. Я думаю, в этом взгляде на социализм пересматривать нечего. “Не только для марксиста, но для всякого образованного человека, знакомого так или иначе с теорией развития, необходимость целой исторической эпохи, которая отличается этими чертами переходного периода, должна быть ясна сама собою.” Эта цитата – с той же страницы, что и предыдущая.

Ошибки конструктивных решений мы сейчас горбом чувствуем, до нас они гнетущим грузом докатились по плечам предшествующих поколений. Это теперь уже мы должны пересмотреть все наши взгляды на социализм.

Тут размышления для тех, кто понимает неизбежность социализма. К тому откровению, которое Ленин мыслью постиг, нас жизнь, хоть и с опозданием немалым, за ручку привела и со всей очевидностью показала. Тем же, кто в упомянутой фразе стремится вычитать мысль о полной несостоятельности социализма, могу сказать: ни к чему это, не годится Ленин вам в союзники.

Итак, НЭП. Он был конструктивной попыткой ответить на требования переходного периода, и успешной попыткой поначалу: помог НЭП, предотвратил катастрофическое обнищание. Но и проблем немало породил. Правда, поговорить об этом придётся несколько позже.

А пока вспомним ещё один вопрос ленинских времён – вопрос национальных отношений. Ленин много писал о самоопределении наций, это все помнят. Но я хотел бы ещё напомнить, что столь же постоянно он был противником национальной автономии в партии. Вот это подзабыто. А Ленин был диалектиком и отчётливо видел диалектику в национальном вопросе. Да, пролетариат “великих” наций должен ставить задачей право всех “малых” наций на отделение. Но это не значит, что пролетариат “малых” должен такое отделение приветствовать.

Что важно для нас, сегодняшних? Диалектическое мышление подсказывает и из ленинских соображений вытекает, что государство и пролетарская партия должны в национальном вопросе занимать совершенно противоположные позиции. Государство не может не считаться с национальным сепаратизмом: оно всеобъемлюще и вынуждено реагировать на запросы даже самых отсталых своих граждан. А партия обязана поддерживать, насколько это возможно, интернациональные интересы передовой части, отстаивать для неё соответствующие права, будь эта часть хоть большинством, хоть меньшинством. А без такого противостояния никак эти вопросы не решаются, и если что и проясняется – так только их запутанность и неразрешённость.

И ещё с ленинским периодом истории советского государства нельзя расстаться, не прочитав “Последние письма и статьи”, продиктованные Лениным в последние месяцы работоспособности – того, что называют политическим завещанием Ленина. Бухарин, например, в своём докладе 1929 года рассматривал совокупность этих работ как план на перспективу, правда, истолковывал их в своём ключе. Но и другие ищут в них директивный смысл, подлежащий прояснению и исполнению. А давайте попробуем прочесть их иначе, увидеть раньше то, что и надо увидеть раньше. А именно: какие вопросы волновали Ленина в ту пору? Ведь главные, наверное, были вопросы?

И вот какой получается перечень:

– Опасность раскола в партии.

– Кадровый состав высшего партийного руководства.

– Необходимость в руководстве рабочих и крестьян, не утративших непосредственных связей с производством и производственной средой.

– Соотнесение научного планирования и административных решений.

– Национальные отношения – в идеологическом и практическом аспекте.

— Ликвидация неграмотности в деревне, общий подъём грамотности и культуры.

– Укрепление партийной связи между городом и селом.

– О кооперации и государственном капитализме. То есть социалистические пути организации производства и распределения благ.

– Готовность России к социализму. И способность справиться с возникшими задачами.

– Непригодность бюрократического аппарата, перенятого, в основном, у России самодержавной.

Вот такие вопросы, я ничего не придумал, честное слово. Это не из нынешнего дня туда перенесено. Можете сами прочесть, это не много: том 45, страницы 343-406.

С неграмотностью мы, кажется, покончили. А всё остальное? Не помогли ленинские советы – почему?

Попробуем ответить. Но не сразу.

4

Сталин. Дальше разговор о Сталине, и долгий разговор. Опять же для многих неприемлемый и потому трудный до невозможности.

Невозможность – тут, к сожалению, не гипербола. Я много раз пытался объяснять собеседникам, что значит “иметь жизненную позицию”, и что значит “мыслить материалистически”. Не удаётся: понимают только те, кто имеет позицию и мыслит материалистически.

Есть вопросы, которые можно решать голосованием – это вопросы, связанные с нашими желаниями, интересами, готовностью рискнуть, в конце концов. Да и то не все. И есть вопросы, которые голосованием не решаются – там, где действуют объективные законы природы, там, где знание, а не мнение чего-то стоит. В технике все это охотно принимают, в обществоведении – нет.

Вот одни, к примеру, доказывают: Ленин очень удачно придумывал лозунги. Бросит лозунг в толпу, и толпа организуется и действует, как он захотел. А будь другой человек, не менее талантливый в этом деле, он бы другие лозунги придумывал, и толпа бы в другую сторону пошла. И есть совсем иные люди. Они просто понимают: не придумывал Ленин лозунгов, он их в самой массе находил, в её интересах. Ни за какими другими лозунгами масса бы и не пошла, придумывай их хоть трижды талантливый.

Итак, Сталин.

Шестерых отмечает Ленин в своем “Письме к съезду”, мимоходом указывая их недостатки, а иногда и достоинства. Отношения между Сталиным и Троцким – возможный источник раскола. Следовательно, Ленин уже предполагал, что малозаметного пока Сталина поддержит не менее существенная часть партии, чем та, что пойдёт за широко известным Троцким. Или не в Сталине и Троцком тут дело, а в большевизме Сталина и небольшевизме Троцкого?

Большевизм Сталина нигде не оговорен в письме. Но давайте посмотрим, какие недостатки видит за Сталиным Ленин. Сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться властью генсека. Сталин слишком груб, и этот недостаток становится нетерпимым в должности генсека. И косвенно: требуется генсек, отличающийся от Сталина “только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.”

Сомнений в большевизме Сталина тут никаких, подтверждений, правда, тоже как-будто нет, кроме одного: если бы не грубость, Сталин бы вполне устраивал Ленина на посту генсека, генсека ленинской большевистской партии. А Троцкий – не устраивал. Ленину и в голову не приходило избежать раскола в партии передачей “необъятной власти” в руки Троцкого. Хотя он в равной степени считает Сталина и Троцкого “двумя выдающимися вождями современного ЦК”. И никто другой из имевшихся в то время партийных лидеров, как перечисленных в письме, так и неупомянутых, Ленина не устраивал.

Почему?

Ленин был материалистически мыслящим человеком. Вынося на заседание ЦК какой-либо вопрос, Ленин всегда знал, какое решение должно быть принято в силу исторической необходимости. Кроме деталей, касающихся образа действий – тут всё должно было решаться по мнению большинства, ибо ему и предстояло действовать. Когда Ленин давал кому-то поручение, он предвидел результаты действий – во всех возможных вариантах. И предвидел совокупные результаты всех действий, контролируя общую картину.

Ни Троцкий, ни Зиновьев, Каменев и Бухарин не были материалистически мыслящими людьми. Все они успешно работали под руководством Ленина. И это не случайно. Ленин направлял и ставил их в те конкретные условия, где их конкретные способности давали наибольшую отдачу. И любили они Ленина не случайно – это подсознательная констатация того, что ленинские поручения приносили им больше успехов и удовлетворения, чем собственная самодеятельность.

Именно это ленинское качество – постоянное соотнесение логики, науки и опыта с конкретностью времени и обстановки, с конкретными силами и возможностями людей – придавало партии ту особенность, которая называется большевизмом. Вот Юлий Мартов, например, так же, как, впрочем, и Троцкий, неоднократно приходил к замечательным теоретическим находкам, однако способностью соотнести это с реальным ходом общественного развития ни тот, ни другой не обладали.

Из всего ленинского окружения, из всего высшего эшелона партийного руководства только один человек был способен к таким сопоставлениям – Сталин.

Сталин был материалистически мыслящим человеком.

Сталин мог возглавить партию и государство в условиях трудностей и неожиданностей периода становления.

Но Сталин не мог заменить Ленина.

В сложившихся в партийной верхушке отношениях занять место Ленина Сталину было не дано – ведь это были не должностные, не формальные отношения. Мне кажется, поначалу Сталин очень-то не стремился оказаться в центре событий. Он выжидал: вдруг, после освобождения от ленинской опеки, в ком-то прорежется дар материалистического мышления. Ведь при хорошем руководстве люди способные и неспособные к такому мышлению почти неразличимы… Объявись такой человек – и Сталин стал бы для него надежной опорой: люди с материалистическим мышлением легко находят взаимопонимание.

Может быть, я не прав, и такой надежды у Сталина сразу не было. Он ведь имел возможность оценить многих, ну, хотя бы, в спорах о Брестском мире. В любом случае, чуть раньше или чуть позже, но Сталину стало ясно, что принимать на себя всю полноту ответственности придётся ему.

Вот тут и начался период, как принято считать, борьбы Сталина за неограниченную личную власть. А с вышеизложенной точки зрения – за полный контроль над ситуацией и развитием событий.

Да нужен ли был полный контроль? Тем более – личный контроль одного человека? Не важнее ли было построить систему коллективного руководства, застрахованную от личного произвола, где все вопросы решались бы коллегиально?

Вот, однако, на что хочу обратить ваше внимание. Социалистическое государство с его государственной собственностью на средства производства является, помимо всего прочего, ещё и системой экономической. И системой гигантского масштаба. Аналогом такой системы в капиталистическом мире служит фирма, предприятие. Одна фирма, а не вся экономика. Фирма, возглавляемая либо лично предпринимателем, либо генеральным директором – авторитарно.

Какие бы бури не происходили в буржуазных политических верхах, стабильность экономики обеспечивается стабильностью отдельных систем. Хозяева – не меняются. Хозяев не избирают и не свергают. Чем и обеспечивается единство замысла и осуществления, экономической политики и реализации.

Конечно, меняются и хозяева – фирмы наследуются и продаются. Но этот процесс стохастически рассеян во времени. И то, что при этом наследник, может быть, разорится, а покупатель изменит политический курс – это мелочи, мелкая зыбь в море экономической жизни.

Другое дело – социалистическое народное хозяйство. Эта фирма просто не имеет права обанкротиться. Или существенно ошибиться с выбором курса. Но, как и любая капиталистическая, она не может себе позволить разнобой в экономическом механизме, неполадки в системе управления, хотя ей значительно труднее защищать свои конструкции от политических штормов. И помощи или покровительства ждать неоткуда.

Вот какую ответственность брал на себя Сталин. И чтобы проделать необходимую работу, ему нужны были надёжные цепи управления системой. Я пока не выношу суждения хорошо это или плохо, и читателя прошу с суждениями не спешить. Может, и лучше было бы не браться за строительство социалистического хозяйства, может, надо было пустить всё на самотёк, дождаться полного развала и посмотреть, что из этого сформирует сама экономическая стихия. Может быть. Но Сталин сделал свой выбор. И поступок Сталина, который каждый из нас волен судить и оценивать с высоты своих нынешних воззрений, весь состоит в этом выборе.

О других поступках Сталина мы ещё будем говорить. Но первым его поступком, соизмеримым по масштабам с нашей историей, был этот.

 

5

 

Сталин не мог воспользоваться механизмом, сложившимся при Ленине: без Ленина не было и механизма. Сталин не мог воспользоваться даже теми отношениями, которые формировались вокруг него самого за время болезни Ленина – они тоже во многом определялись ленинским авторитетом. Систему надо было строить заново.

Необходимо было на ключевые посты расставить таких людей, для которых авторитет Сталина был так же высок, как в своё время ленинский, а ещё лучше – непререкаем. Партийные лидеры первой волны никак не могли увидеть в Сталине руководителя, – для них он оставался в лучшем случае координатором.

Да, это была борьба за власть. Но не между кем-то и кем-то – никто, кроме Сталина, на центральный пост и не претендовал реально, – а за построение, за создание работоспособной системы управления. И те, кто не мог или не желал в неё вписываться, те, кто осложнял своими действиями её настройку, должны были освободить свои места для других. Бессмысленно было браться за управление страной, не решая этой проблемы. Сейчас нередко говорят о хитрости Сталина, особенно в этот период. Но хитрость состоит в том, чтобы изобретать новые уловки каждый раз, когда на пути возникает препятствие, которое нужно преодолеть. Хитрость мелка по своей природе, её масштаб – масштаб эпизода. Сталину же достаточно было осознать задачу, а далее уже всей своей жизнью, каждым шагом он работал на её решение, совершенно независимо от того, рисовались ли в обозримом пространстве конкретные препятствия.

Сейчас мы знаем, что систему всеобщего, тотального контроля Сталин построил. Знаем – какой ценой. Отметим это как второй его поступок.

Сталину предстояло много ошибаться. Я не о неизбежных ошибках говорю – это ещё полбеды, я говорю об ошибках необходимых.

 

6

 

Сталин и НЭП. Говоря о Ленине мы НЭП мало трогали – так, найденная форма для реализации теоретических представлений. НЭП тогда ещё младенцем был….Но исполнилось младенцу шесть лет, и прорезались у младенца зубки. Два, и оба сверху.

Во-первых, для НЭПо-капиталистов Советская власть оказалась оковами, куда более тесными, чем самодержавие для буржуазии дореволюционной. И капитал начал расширять свою площадку привычным методом – подкупая советских чиновников направо и налево.

Во-вторых, наметилась опять нехватка хлеба. Хлеб у крестьянина был, но продавать он его не хотел и, следовательно, производить не очень стремился.

Для любителей логических задач, здесь всё ясно. Коррупцию надо пресекать, а крестьянину предложить лучший выбор товаров, он бы хлеб и продал. В общем – не против НЭПа надо бороться, а против его недостатков. Хорошие решения, ничего не скажешь, но как-то не всех они устраивают принципиально. Сталина, определённо, не устраивали.

Бухарин говорил: обогащайтесь!

А зачем?

Вот ведь какой возникал вопрос. При капитализме ты можешь наращивать миллион за миллионом с целью приобрести компанию “Дженерал моторс” или вытеснить Форда с автомобильного рынка. А при Советской власти? НЭП был лишён реальных стимулов, он только начальную стадию предприимчивости стимулировал, а далее ставил предел, вот и дошли до предела. Далее надо было убирать пределы, отдавать НЭПманам парламент, пусть бы они сами себя регламентировали.

У нас и перед перестройкой неоднократно и неодноместно поднимался вопрос: заимствовать на Западе лучшее и у нас применить. Например, когда стало мяса не хватать, решили поднять закупочные цены, дескать, это будет стимулировать развитие производства. Но, чтобы зарплата пастухов и скотников не росла до неприличия, пришлось подсократить количество голов на одного работающего. А с тем и всё стадо. Производство мяса опять уменьшилось и цены снова повысили. Это называется: сказка про белого бычка. Но и с чёрным, кажется, дело не лучше обстояло.

Я это к тому, что надо додумывать до конца. Но для этого надо мыслить материалистически. В 1928 году Сталин искал контактов с Бухариным. Пожалуй, Бухарин был единственным из заметных деятелей партии, на чьё признание Сталин всё же надеялся. Напрасно, правда, надеялся, не оправдались эти надежды, и в 1929 году Бухарин жил теми же красивыми, но незаконченными мыслями, что и прежде, не замечая, что жизнь их уже заканчивает по-своему.

Короче говоря, Сталину не только решать пришлось в одиночку, но и видел-то ту проблему, которая решается, только он один. Само собой разумеется, что не между социализмом и капитализмом он выбирал, тут-то выбор был однозначный и не только для него. Но только от понимания этого и можно было дальнейшие пути намечать, да не было ни в ком этого понимания. Потому дальнейшее нормально воспринималось в созданной Сталиным системе, которая ему просто верила, и не очень-то доходило до тех, кто остался вне её, не вписался.

Итак, был взят курс на индустриализацию – это один поступок. И на коллективизацию – это другой поступок, самостоятельный.

Необходимость индустриализации была ясна всем. Но Троцкий и его сторонники надеялись на рост её темпов за счёт поборов с крестьянства. Бухарин указывал, что это подорвёт зерновое производство – сырьевую и экспортную базу индустриализации – и призывал к поискам середины. Сталин понимал, что ни первое, ни второе проблему индустриализации не решает.

Из тупиков выводят только парадоксальные решения, революционная мысль. Сталин придумал свой ход – массовую коллективизацию. Сейчас мы по крохам воспоминаний и по ужасающему лику восстанавливаемой статистики осознаём жестокость этого процесса. Но и то надо иметь в виду, что направления, задаваемые идеями Троцкого и Бухарина, принципиально не могли дать сколько-нибудь близкого политико-экономического результата. Может быть, и не нужен был этот, достигнутый сталинскими методами итог? Может быть. А, может быть, тот же или ещё более высокий результат мог быть получен иными путями, на ином направлении? Этого – не знаю, разумных конструкций на эту тему не встречал, а недодуманные – что ж их судить, их в любые времена хватает.

7

Маленькая заметка об одном не таком уж историческом событии:

В начале тридцатых годов был отменён партмаксимум. Что такое

партмаксимум? До этой отмены действовало такое положение: зарплата коммуниста на руководящем посту определялась не должностным окладом, а устанавливалась соответствующим партийным органом, и устанавливалась в пределах средней заработной платы рабочего. Партмаксимум – это был максимальный размер оплаты, и не все руководители-коммунисты его получали. Нередким было такое положение: главный инженер завода, беспартийный спец получает 500 рублей, а директор, коммунист – 150, и больше не может.

Так вот это ограничение и было отменено. Я тут многое могу понять. Ну, принял человек завод, был никем, а стал директором, вник во всё хозяйство, стал специалистом, может, вуз вечерний закончил, – а перспективы личной никакой. И опять же: как в таких условиях наберёшься руководителей-коммунистов? Их бы всех через вуз пропускать, а ведь сдерживает это – что оставаясь рабочим ты можешь и больше среднего заработать, а с дипломом – ни-ни. Да и за что боролись? За рабочих – да. Но ни за то же, чтоб беспартийным спецам жилось по-буржуйски, куда лучше чем партийным…

Понять я многое могу, но очень меня интересует, что было бы, если вместо этой простой отмены установить иной порядок: предложить руководителям такой выбор – или оставайся коммунистом и на партмаксимуме, или выходи из партии и получай за работу сполна, без всяких ограничений. И чтобы без взаимных обид: не исключаем тебя, а отпускаем на административную работу. Очень хотел бы я знать, к каким последствиям это бы привело. Да – не судьба.

 

8

1937 год. Выписываю эти цифры с ужасом, будто занимаю место за столом адвоката перед ведущим дело Сталина трибуналом. И сходятся на мне тысячи взглядов: неужели осмелится что-то пискнуть в оправдание?

Действительно, отношение к “большому террору” стало у нас пробным камнем, паролем. Осуждаешь? Решительно и бесповоротно? – Перестройщик! Есть сомнения? – Сталинист…

Моя позиция – она, конечно, иная, она вне этих рамок находится. То, что после Октябрьской революции страной руководил аппарат во многом заимствованный от царизма – это не секрет, об этом и Ленин немало писал. Мало того, есть к тому и объективная причина: не может общество сразу воспринять иную, непривычную форму, её шаг за шагом осваивать надо, поэтапно. И сталинская система тоже повторяла форму феодальной государственности, может быть, ещё более ярко выраженную.

Теперь о другом.

Всякий человек, ведущий какое-либо дело, если он и наилучшим образом этому делу соответствует, не может находится в таком соответствии вечно. Особенно – если и дело развивается и внешние условия меняются с заметной быстротой. Если это дело личное – тут человек сам решает, когда от него отступиться. Но если это дело ему поручено, тут, понятно, управляют интересы поручившего.

Какой квалификации руководители пришли после революции на важнейшие посты – об этом что говорить: какие были, тех и ставили. Люди это были, как правило, энергичные и старательные, делом овладевали, но и дело-то на месте не стояло, торопилось вперёд.

Обычно мы добры – конкретно, сочувствуем определённому человеку. Если бы было не так, то художественной литературы, искусства вообще бы не существовало. А то, что при этом абстрактно мы часто оказываемся очень жестоки – это и не замечается вовсе. К примеру, увольняют человека в 58 лет, и мы ворчим: могли бы уж дать до пенсии доработать. А то, что, может быть, два года отставания при этом руководителе такую брешь науке, или отрасли или всему народному хозяйству нанесут, что потом всеобщими усилиями и за десять лет не залатаешь, не нагонишь – это область абстракций, этого мы не видим.

Прогресс – слово холодное, но противостоит ему не что-нибудь мягкое и ласковое, а деградация – в этом слове если и чувствуется теплота, то это теплота гниения. Прогресс – дитя абстрактной доброты, а Леонид Ильич избегал конфликтов, не обижал конкретных людей. Ньютон и Уатт, Дизель и Оппенгеймер – вот носители абстрактной доброты, и в этом ряду атомная бомба не зло, и водородная и нейтронная тоже, это всё расширяет научные наши горизонты. А злом это становится в ином ряду, ряду применения, где и дизель оказывается злом, и удобрения тоже, и даже лекарства.

Но мы – люди, мы болезненно переживаем, когда абстрактная доброта проявляется в конкретном зле, а иначе она себя проявить и не может. Общество постоянно придумывает смягчающие формы: проводы на пенсию, почетная отставка, перемещение на специально созданную почётную и бездеятельную должность – внешне предельно благопристойно, но ведь за всем этим стоит кто-то, кто сказал конкретно и грубо: этого человека с этого места пора убрать.

Вот и тогда для рабочего класса и для всей советской страны и для социалистической экономики было очень важно своевременно обновлять руководящий состав. Потому что тот, кто выводил заводы из разрухи, не годился для совершенствования производства, а тот, кто его совершенствовал, не справлялся уже с не очень-то малыми и по нашим меркам гигантами тогдашних времён. И оставлять их на прежних руководящих местах означало впустую тратить народные деньги, обманывать ожидания всей страны, да и всего наблюдающего из-за границы мирового пролетариата, и вообще из движения вперёд делать пустое топтание на месте.

А теперь представим себе состояние такого исчерпавшего себя руководителя. Я этот завод по камушку собирал (возможны варианты: в голой степи из ничего строил, болота носилками засыпал, скалы киркой долбил), я ночами не спал, думает он, я без куска хлеба был, а грузил, долбил, таскал, возводил, я кровью своей это заслужил – и вот на тебе, присылают мальчишку с дипломом, интеллигентского сынка (действительно, откуда ещё браться тогда образованным людям), который в гражданскую ещё пешком под стол бегал, присылают мне на замену. Не нужен, видите ли, я стал!

Стресс, конечно. Но один человек это бы ещё ничего, пережил бы как-нибудь, глядя на других. Страшнее, когда такой стресс бьёт по целому поколению, а именно так и было.

Сама по себе феодальная структура, которую я не зря в начале главки помянул, создавала ощущение, по крайней мере, пожизненности завоевания, если не вечности. А тут – такое. И собирались люди этого поколения, сходились, беседовали, переписывались, обменивались мнениями, сходными до деталей – и приходили к сознанию полной своей правоты и к единодушному пониманию того, что Сталин ведёт борьбу со старыми партийными кадрами.

Я потому затронул вопросы психологии, что в данном случае это – не личное, что формировалось однотипное настроение определённого слоя, и это был слой лидеров авторитетных и влиятельных и в партийной среде, и в народе.

Когда член счётной комиссии на XVII съезде партии В. М. Верховых утверждает, что против избрания Сталина в ЦК было подано 125 или 123 голоса – это может быть и правдой, хотя, видимо, так и останется неподтверждённым и неопровергнутым. Было кому голосовать против, было. Это был 1934 год.

Необходимость обновления руководящих кадров, конечно же, не содержит в себе неизбежности репрессий. Во всём мире такой процесс обновления идёт непрерывно, а в периоды резких изменений конъюнктуры становится и более интенсивным – и ничего, обходится без трагедий. Без массовых трагедий, по крайней мере.

Сталин дважды проводил массовые компании – до некоторой степени это объяснимо тем, что начало руководящей карьеры для всех было связано с одной датой, датой революции. В 1927 году обновление кадров прошло под флагом борьбы с троцкизмом. Через десять лет – 1937-ой…

В этих десятилетних циклах заложена какая-то закономерность. И Мао Цзэдун указывал ту же периодичность для своих культурно-революционных встрясок – 8-10 лет.

В 1937 году верх был за Сталиным. Но ведь нетрудно оценить, что произошло бы, если бы преимущество оказалось на стороне этого самого руководящего слоя. Он бы пришёл к власти со вполне брежневским лозунгом: надо дать людям спокойно работать, – и остановил бы всякое движение вперёд на тех, отчаянно невысоких рубежах. Правда, и идея перестройки в той или иной форме родилась бы, видимо, тогда же, в завершение тогдашнего застоя.

Ещё раз хочу подчеркнуть, что все приведённые соображения не содержат ни малейшего мотива для оправдания массовых репрессий. Они – только о том, что в экономическом развитии страны имелись и реальные трудности, которые требовали своего решения. Вот эти требования реальности, а совсем не произвол, и служили первоначальным толчком, запускающим страшный механизм.

Вот это важно нам понять из истории, ибо нам предстоит решать своё будущее, и в нём те же трудности могут встретиться. Если мы будем, отталкиваясь от идеи сталинского произвола, заботится только о том, чтобы человек, подобный Сталину, не оказался у руля, кто знает, в будущем, столкнувшись с теми же проблемами, не придется ли этому новому рулевому, и не Сталину совсем, действовать по-сталински, не имея иного пути. Если же мы осмыслим, как изменить условия, чтобы с теми трудностями не встречаться, или чтобы более благополучный выход из них был подготовлен, то это и будет означать, что уроки истории мы проходили не зря.

Есть у меня и ещё один аргумент, который позволяет сталинские действия понять. Не оправдать, нет, но приблизить нас к пониманию тех исторических закономерностей, которым наше общество подчинено. Я его, конечно, тоже изложу, но не сразу. Прежде придётся одну главку посвятить подновлению теоретических взглядов, без теоретической опоры здесь разобраться трудно.

 

9

 

В 1917 году в России произошла Великая Октябрьская социалистическая революция. Эта фраза, не так давно бывшая банальностью для каждого школьника, сейчас подвергается атаке с самых различных направлений. Социализм ли принесла эта революция? Нужен ли нам социализм? Несла ли Октябрьская революция социализм с самого начала?

Что такое социализм? Социализм есть п р о л е т а р и з м, говорит первооткрыватель этого термина Григорий Исаев, то есть эпоха господства пролетариата. Это никак не расходится с Марксом, который первым шагом видел “превращение пролетариата в господствующий класс”, а вторым – экономическую власть “государства, то есть пролетариата, организованного как господствующий класс”.

В Октябре 1917 года в России пролетариат одержал победу. В Октябрьской революции и затем в ходе Гражданской войны пролетариат показал себя господствующим классом. Это была победа именно пролетариата, а не большевиков – большевики только приняли на себя организацию самого пролетариата и его взаимодействия с крестьянством. В великих социальных революциях вообще борются и побеждают не партии, а классы; партии оказываются заметными в этой борьбе только благодаря тому, что выражают интересы того или иного класса.

Новый господствующий класс – это новые экономические отношения. Чтобы закрепить их, чтобы придать им форму, и нужно было новое “государство, т.е. пролетариат, организованный как господствующий класс”.

С этим всегда возникали трудности. Буржуазия веками искала формы для своего господства. С семнадцатого века через гражданские войны и перевороты вела свой поиск Великобритания. Через две буржуазные революции и испытание Парижской коммуной пришлось пройти Франции. Через войну за независимость и гражданскую войну Севера против Юга прошли Соединённые Штаты.

С выходом на историческую арену нового класса возникали и новые проблемы. Социалистическое государство должно быть выразителем воли пролетариата. Не разового его пожелания, а предъявляющей новые и новые требования воли, изменяющейся вместе с развитием самого пролетариата.

Способность Ленина к постижению интересов пролетариата доказана и его предреволюционной деятельностью, и его работой на посту главы государства. Собственно, она и определила большевизм, обеспечила связь партии с рабочим классом и в гражданской войне.

Но и Сталин находился с интересами рабочего класса в постоянном контакте. Если в двух первых дискуссиях с троцкизмом ещё можно говорить о роли ленинского авторитета, то дискуссия 1924-25 годов проходила уже без Ленина, однако поддержка сталинской линии в ней тоже была предрешена. Так же, как и в борьбе с последующими оппозициями.

Я сейчас вынужден коснуться совершенно неприемлемого вопроса, я знаю, что это не может не причинять боль, но и уяснить это необходимо. Сама возможность сталинских репрессий против известных и популярных деятелей партии прямо доказывает прочность связей Сталина с рабочим классом, надёжность его опоры. Брежнев, например, даже если бы очень захотел, не смог бы провести сколько-нибудь заметных репрессий в руководящем слое: этот слой немедленно смёл бы его, потому что ни на что, кроме этого слоя, он и не опирался.

Тем, кто убеждён, что сила Сталина состояла в мощи репрессивных органов, возражу.

Во-первых, никакие органы не являются социальной силой. Социальной силой является только класс, и всякие органы функционируют, пока классы им это позволяют.

Во-вторых, репрессивные органы – это люди, которых служба свела в некую систему. И если обстоятельства заставляют их служить меньшей социальной силе против большей, или даже активно участвовать в противостоянии равных сил – раскол в них неизбежен. Скажем, если бы Брежнев потребовал от КГБ активных действий против руководящего слоя, то эти органы просто перешли бы на сторону руководящего слоя. И если бы на это не решился лично Андропов, нашёлся бы кто-нибудь из его ближайшего окружения для того, чтобы возглавить такой переход.

По крайней мере, в тридцатые годы, сила Сталина состояла в его прочной опоре на рабочий класс. Возражения типа “на неразвитый рабочий класс”, “на отсталую часть рабочего класса” не приемлются. Если бы в тогдашнем рабочем классе были более развитые и более мощные слои, то нашлись бы и люди, которые построили бы на этом политику, более эффективную, чем сталинская.

Ленин представлял интересы рабочего класса совместно со всем партийным руководством. Сталин представлял эти интересы уже практически в одиночку. Вот такая сложилась картина, вот такой процесс вырождения шёл в руководящих верхах. И то, что Сталин с некоторых пор стал проявлять особую заботу о своей жизни, возможно, объясняется вовсе не личным страхом, а чувством ответственности, осознанием исключительности своего положения.

Пока в партии была оппозиция, сталинские формы для выражения интересов пролетариата проверялись в спорах с оппозицией. Но оппозиция была ликвидирована, и Сталину уже пришлось принимать решения без малейшей предварительной проверки.

Да и со стороны рабочего класса странное это было господство. Решения принимались в его интересах, но не им же, не им самим! Развитие господствующего класса в том и состоит, что, принимая ошибочные решения, он чувствует на себе все результаты своих просчётов, обучается их избегать и, в конце концов, выстраивает систему, в которой сохраняет за собой все ключевые моменты. Советский рабочий класс оказался всего этого лишён. А ведь только проходя такой путь создавала свои институты буржуазия. “За нас думает Сталин!” – это было правдой и гордиться тут нечем. Великий вождь сам совершал ошибки, сам исправлял их, как мог. А рабочий класс, освобождённый от необходимости мыслить, оставался тёмным, социально непросвещенным и растрачивал даже то, что было приобретено в революционной борьбе. Это были условия, в которых рост рабочего сознания невозможен.

 

10

 

Вопросы, приведённые в четвёртой главке, над которыми бился Ленин, бился и Сталин, и которые сохранились нерешенными до наших дней, говорят, что, видимо, изначально был заложен дефект, препятствующий их решению.

Отстранённое от управления государством положение рабочего класса препятствует развитию пролетариата. Видимо, оно же препятствует и решению нерешённых вопросов?..

“Пролетариат, организованный как господствующий класс”. Этот тезис для меня очевиден. Феодальное государство – организованные как господствующий класс феодалы. Буржуазное – буржуазия. Так в чем же секрет?

– Что организует феодалов? Земля и оружие.

– Что организует буржуазию? Капитал и товарообмен.

– Что организует пролетариат? Производство и …

Организации! Вот в чём дело: если начальный толчок организованности пролетариата даёт совместное участие в производстве, то дальнейшее развитие этому процессу могут дать только самодеятельные пролетарские организации, пронизывающие весь класс вдоль и поперёк, возникающие и распадающиеся, базирующиеся целиком на доброй воле и энтузиазме актива, их создающего.

Организованность – в организациях! Ничего себе секретик. Есть сомнения?

А давайте-ка посмотрим. Предреволюционный российский пролетариат: страховые кассы; профсоюзы; национальные связи; партии – не только большевистская, но и все остальные. Есть на чем созревать, есть среда для формирования мнений, есть поле для поиска истины.

А после революции? Коммунистическая партия стала правящей, все остальные запрещены. Но правящая партия – это совсем не самодеятельная. Она связана с правительством, она его интересы выражает, а это далеко не всегда совпадает с интересами пролетариата. Профсоюзы? Но и они уже подчинены правящей партии, как и все остальные сохранившиеся и вновь возникшие организационные формы.

А давайте-ка поподробнее проработаем такой вариант: сформировала бы партия 25 октября правительство и вывела бы его из своего состава, осталась бы сама с пролетариатом. Что было бы?

Разделиться – не значит вступить во вражду. Поначалу партия активнейшим бы образом помогала становлению нового правительства, поскольку ему и задачи-то партией определены. Но чем прочнее бы становилась власть, тем больше бы в ней обнаруживалось косности. И тем активней становились бы атаки партии, тем настойчивей она бы требовала изменений. А когда бы иссякли возможности старой структуры, вытолкнула бы партия на государственные посты новую волну руководителей со свежим взглядом. И опять бы вывела их из своего состава.

Это – упрощение. Но не по сути упрощение, а по изложению. Для хорошего изложения этого вопроса ещё и языка-то нет, его надо бы придумывать по ходу. Но подумайте сами над этим, пусть упрощённым, представлением – сколько проблем оно позволяет решить. Возьмите те же ленинские вопросы.

И сразу оказывается, что множество вопросов просто отпадает. Опасность раскола? Кадровый состав? Но это для класса – не проблемы. Раскол в правительстве? Сменим правительство. Раскол в партии? Пусть две будет, пусть хоть четыре. Как соотносить научные и административные решения? Сами научитесь, партии вам ни одной ошибки не простят. Так же, как ошибок в национальной и культурной политике. Что касается организации производства и распределения – пробуйте: и удачи и неудачи без оценки не останутся. А уж Рабкрином становится вся самодеятельная политическая система.

И вот когда я понимаю, наконец, что основой социалистического государства может быть только самодеятельная политическая система, связанная с пролетариатом по множеству направлений, но независимая от правительства и тем более ему не подчиненная, система, которая постоянно поддерживает организованность рабочего класса и готовность вмешаться в деятельность правительства, если что не так, вот тогда я и о Сталине своё суждение могу высказать.

Диалектическое оно, это суждение. А для тех, кого эмоциональная сторона интересует, скажу понятнее: амбивалентное.

Невозможен социализм с наличием правящей партии. И сколько бы человек – Сталин или кто другой – не клал стараний на реализацию этой идеи, это напрасные старания. И все жертвы – напрасны, и нет за них никакого оправдания.

Но ведь есть и другая сторона. Хоть и неполноценный социализм, но просуществовал он несколько десятилетий и важнейшие трудности высветил. Не будь этого – и пришлось бы человечеству вслепую тыкаться снова и снова, проходить через сотни Парижских коммун и опять же кровью платить за знания, поскольку дешевле они историей не отдаются.

Вот что касается нас – то нам уж точно не будет никакого прощения, если мы оплаченными уже знаниями не воспользуемся, а пойдем, не разбирая дороги и внося, внося, внося за то новую плату.

A. Б. Разлацкий – 1989 г.

.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *